Андрей Ободников, TV3 Group: От семейного бизнеса к технологическому лидерству в стриминге

Интервью с Андреем Ободниковым, Head of CDN & Encoding at TV3 Group, Латвия, о карьере в видеоинтеграции, Online Casino и стриминговых технологиях.

Семейные корни — староверы

— Когда и где Вы родились?

17 августа 1983 года в Риге, Латвия.

— Чем занимались Ваши родители?

Мой отец был военным — инженер в области авиации. Всю свою жизнь он посвятил науке и к моменту распада СССР уже имел степень доктора наук и преподавал в авиационном училище имени Алксниса в Риге. В этом же училище работала и моя мать, но она занималась организационной работой. Кстати, её отец, мой дед, тоже служил в этом училище.

— А как семья оказалась в Латвии?

Мы всегда жили здесь. Когда начали составлять родословную, выяснилось, что почти все родственники так или иначе пересекались с Россией, но основная часть семьи на протяжении поколений жила именно в Латвии. Более того, по родословной мы — староверы. То есть наши предки поселились в Латвии ещё в начале 1800-х годов. Мы — потомственные русские, которые живут в Латвии уже много поколений.

Школы: от хоккейной до частной

— В какую школу отвели Вас родители?
Естественно, в русскую и самую близкую к дому. Это была 55-я средняя школа, которая неофициально называлась «хоккейной».

— Хоккейной?!
Да, у неё была определённая специализация. Рядом строили хоккейную арену, и школа начала сотрудничать с детско-юношескими спортивными секциями. Там открыли специальные классы для хоккеистов, в которых было адаптированное расписание, чтобы дети могли совмещать учёбу с интенсивными тренировками. Практически весь состав рижского «Динамо» 90-х годов учился именно в этой школе, в таких специализированных классах.

— Вы тоже учились в хоккейном классе?
Нет, я был в обычном классе, с обычной программой. Мои родители выбрали школу просто потому, что она была рядом. К тому же, они сами когда-то там учились. То есть это было естественное, традиционное решение — без каких-либо раздумий или целенаправленного выбора.

— А было ощущение, что школа чем-то отличается?
В целом, нет. В обычных классах учились такие же дети, как и везде. Единственное отличие — в школе параллельно учились и спортсмены, для которых учебный процесс был немного облегчен. Но в целом это никак не влияло на атмосферу — все воспринимали друг друга нормально. Это был Советский Союз, всё существовало параллельно и вполне органично.

Это была первая из моих школ.

— Были ли ещё значимые эпизоды в школьные годы?
Да, в процессе обучения я поменял три школы. Это не было связано с поведением, плохой успеваемостью или конфликтами. Просто мои родители старались найти для меня наилучшие условия для образования. В каждой школе был свой уровень, по крайней мере, с точки зрения общественного восприятия.

— С какими особенностями Вы столкнулись в этих школах?
В одной из школ, куда я попал, был своеобразный внутренний раздел: существовали отдельные классы для детей с низкой успеваемостью, отклонениями в развитии или из неблагополучных семей. Им преподавали по облегчённой программе. Это была единственная школа, где я столкнулся с таким подходом. Сейчас она стала гимназией.

— Что было дальше?
Позже, уже в старших классах, появилась возможность перейти в частную школу, где предлагалась ускоренная программа — два класса за один год, чтобы раньше поступить в университет.

— И Вы воспользовались этой возможностью?
Да, мы действительно прошли два класса за один год и раньше всех сдали государственные экзамены. Тогда это было возможно. Некоторые предметы у нас вели преподаватели из вуза, причём один из них был научным сотрудником с «секретными» разработками по физике. Это производило впечатление: ты понимал, что перед тобой настоящий учёный. Хотя не скажу, что я запомнил все темы на всю жизнь — всё-таки это была школа.

— Какие результаты обеспечила школа?
К сожалению, времена были нестабильные. Частная школа была связана с институтом, и когда тот обанкротился, школа фактически прекратила существование. Поэтому я доучивался в обычной государственной школе, и никаких бонусов или «плюшек» в итоге не получил.

— А какие предметы нравились?
Больше всего — математика. Она мне всегда давалась. Я не был лучшим в классе, но точно входил в число сильных учеников. Интерес к точным наукам у меня был с детства, особенно к задачам, аналитике, решениям. Физика тоже могла бы быть интересной, но у нас с ней не сложилось.

— Почему?
На наше поколение в Риге пришлась серьёзная нехватка учителей. Преподаватели по физике и химии постоянно менялись или вовсе отсутствовали. Иногда доходило до того, что предмет просто исключали, потому что некому было его вести. Например, с химией у меня было всего полтора-два года занятий, потом учителя просто не стало. С физикой было примерно то же самое: обрывочные темы, отсутствие структуры.

— Но фундамент в математике у Вас всё же был?
Именно математика больше всего повлияла на мой интерес к обучению. Остальные предметы — как повезёт. Интернета тогда ещё не было, только появились компьютеры, всё это отвлекало. Но желание «пофилонить» тоже было, как у многих подростков. Учиться не всегда хотелось, но математика оставалась моим якорем.

— Получается, Вы окончили школу в 17 лет, на год раньше. Куда пошли учиться дальше?
Формально — нет. Хотя мы и прошли программу ускоренно, сдав экзамены раньше, на деле это не дало преимуществ. Действительно, тогда предполагалось, что после экзаменов мы могли бы поступить в единственный вуз, связанный с этой школой, но он вскоре обанкротился. В итоге этот ускоренный формат, вся наша подготовка, остались невостребованными. Последний год школы мы, по сути, просто «досиживали» —экзамены сданы, но учеба продолжалась. Что-то новое мы изучали, конечно, но основной эффект экспресс-программы оказался утраченным.

— Вы из семьи с высокими ценностями знаний. Это стремление к обучению — заслуга родителей? Они привили такой подход?
Я бы не сказал, что был перфекционистом в классическом смысле. Хотя с возрастом я понимаю, что склонность к тщательности у меня есть. Но я никогда не пытался довести всё до идеала любой ценой. Для меня всегда было важно просто качественно выполнить задачу. Родители, кстати, в этом играли большую роль, хотя не в том смысле, что они сидели со мной над учебниками.

— А как именно они влияли?
Они не помогали напрямую. Они принципиально не подсказывали, даже если знали ответ. Их позиция была: ты должен найти решение сам. Это приучило меня к самостоятельности. Я считаю, это оказало большое влияние и на мой подход к учебе, и позже — к работе. У меня с тех пор стойкое ощущение, что полагаться можно только на себя. Ответственность за решение — всегда на тебе, и искать его тоже нужно самому.

Рождение семейного бизнеса

— Сыграла роль не столько академическая среда дома, сколько воспитание на самостоятельность?
— Именно так. Отец, конечно, хоть и был доктором наук и ученым, но в 90-х, как и многие, начал заниматься бизнесом. Родителям было не до контроля за каждым моим шагом. Они строили новую жизнь в новых условиях.

— И получилось?
Да. Из их бизнеса — интеграционной компании — и вырос мой интерес к видеотехнологиям. Так я и попал в профессию. После школы я сразу оказался в инженерной среде, связанной с видеопроизводством. Так всё и началось.

— А как Ваш отец пришёл в видеоинтеграцию?
В 90-х они с друзьями начали развивать рынок рекламы. Причём это была не просто работа в рекламе, а участие в формировании самого рекламного рынка в стране. Тогда появилась компания, которая занималась 3D-рекламой, — а в те годы это было действительно впечатляюще.

— Рекламой в те годы не занимался только ленивый, но 3D…

Они не только продавали 3D-рекламу, но и создавали её: была команда дизайнеров, художников, специалистов. Через этот процесс возникли первые контакты с телевидением. Следующим шагом стало представительство в Латвии компании Silicon Graphics (SGI) — тогда одного из лидеров в производстве высокопроизводительных рабочих станций.

— Какова была роль Вашего отца в создаваемой компании?

Отец стал одним из двух партнёров создателей этого бизнеса. Более того, они же и продвигают его до сих пор.

— Silicon Graphics тогда взорвало телевидение. Это был абсолютно новый мир.

С SGI началась их серьёзная коммерческая деятельность: презентации, встречи с клиентами, внедрение технологий. Со временем стало понятно, что в 90-х появилась явная ниша — профессиональное видеооборудование для телевидения: монтажные станции, камеры и всё остальное. Они начали развивать это направление, и оно оказалось очень востребованным. Сегодня в Латвии, по сути, всего две компании, которые стабильно работают в сфере видеоинтеграции и постоянно конкурируют между собой.

— Какие?
Одна из них — Tilts Integration, ей частично владеет мой отец. Вторая — Hannu Pro.

— Они с самого начала были под этими названиями?
Нет, за годы названия менялись, были и взлёты, и банкротства. Но в текущей реальности это две ключевые компании на латвийском рынке видеоинтеграции.

— В странах Балтии есть ещё один сильный интегратор…
Литовцы? Да, вы, наверное, про TVC. Их сейчас купила немецкая компания Broadcast Solutions. Хотя я уже и не занимаюсь видеоинтеграцией напрямую, Латвия — страна небольшая, все друг друга знают, и то, что происходит у соседей, всё равно на слуху. Мир маленький.

Погружение в IT

— Давайте вернёмся к развитию вашей карьеры. Вы получили школьный аттестат — что было дальше?
Я поступил в институт по направлению информационных технологий.

— Почему IT-направление?
Ещё в школе появились первые персональные компьютеры, и эта тема меня очень заинтересовала. С появлением интернета стало понятно, что компьютер — это не только игры, но и целый новый мир. Особенно повлиял переход в частную школу в старших классах — там учились дети из более обеспеченных семей. Не могу сказать, что это были олигархи, но у многих дома уже были компьютеры.

— Какие интересы сформировались в техническом классе?
Наш класс был технический, с уклоном на математику. Мы общались между собой на IT-темы, обсуждали «железо», производительность, сборку компьютеров. Именно в те годы я начал понимать, как всё работает: что такое винчестер, как выбрать видеокарту и так далее.

— Как начали работать с Linux?
Увлечение стало серьёзнее, когда некоторые одноклассники начали пробовать Linux. Мне тоже стало интересно. Я попытался установить его на свой компьютер — и не смог. Это был совершенно другой опыт: непривычные термины, никакой помощи, всё приходилось разбирать самому. Я буквально по несколько раз в неделю переустанавливал систему, пока не добился результата. Этот опыт сформировал мой подход к решению задач: просто «переустановить» — не всегда выход, нужно разбираться, читать логи, документацию, анализировать.

— Какие технические эксперименты проводили дома?
У меня тогда было уже два компьютера — один для игр, второй с Linux и FTP-сервером. Я экспериментировал, настраивал, учился.

— Где получали дополнительные знания, кроме школы?
Параллельно со школой я попал на Fortec-курсы по программированию. Это были очень популярные курсы в нашем городе. Обучение длилось пять семестров, и вёл их известный математик-программист Сергей Мельник со своей командой преподавателей. Он отбирал учеников на конкурсной основе — просто заплатить и попасть на курсы было невозможно. Нужно было пройти отбор и сдать тесты.

— Что дали вам эти курсы?
Эти курсы сильно повлияли на моё развитие: там я изучил основы алгоритмов, структуры данных, циклы, правильный подход к программированию.

— Как совмещались курсы и школа?
Частная школа была основной, а курсы шли в свободное от учёбы время — по вечерам, иногда на каникулах. Материал подавался глубоко, преподаватели были действительно сильные. К моменту поступления в институт я уже знал, что хочу заниматься программированием.

— Как Вы чувствовали себя в институте с таким бэкграундом?
Первый и второй курс были для меня довольно лёгкими. Я программировал не только для себя, но и помогал другим. Учёба шла хорошо, но параллельно я начал работать, и постепенно работа стала выходить на первый план.

— Где работали?
Ещё в школьные годы, во время курсов по программированию, мне предложили первую подработку — помощником системного администратора. Я занимался Linux-серверами. Это был мой первый практический опыт в IT.

— Что это был за проект?
Проектом занималась группа студентов, которые пытались запустить собственного интернет-провайдера — по сути, это был стартап. На курсах у нас как раз была секция, посвящённая Linux-системам, и я хорошо себя проявил. Преподаватель это заметил и порекомендовал меня в команду.

— Насколько успешным оказался Ваш первый практический опыт?
Но работа оказалась временной: у ребят было много энтузиазма, но не хватало опыта в управлении бизнесом. Идея была интересной, но проект быстро закрылся.

— Почему не пошли в семейный бизнес?
Наоборот. После стартапа я постепенно начал втягиваться в работу отца, — он развивал бизнес по видеоинтеграции. Я приходил в офис, просто чтобы чем-то себя занять, и начал помогать с базовыми вещами — вроде создания веб-страницы. Потом всё закрутилось: я стал собирать компьютеры, помогать с установкой видеомонтажных станций и чарактер-генераторов. Сначала это была скорее техническая поддержка, но по мере того как я всё больше разбирался, мне поручали более сложные и ответственные задачи.

— Когда хобби стало работой?

Сразу после института.

— Сколько лет проработали в видеоинтеграции?

15 лет.

Переход от видеоинтеграции к корпоративному менеджменту

— Большой срок. Почему покинули семейный бизнес?
Я почувствовал, что достиг потолка. Всё, что было интересно в техническом плане, я уже сделал. Всё, что можно было узнать о продажах — тоже узнал. На момент ухода у меня было более 220 клиентов. Я понимал, что дальше будет только стагнация.

— Что стало сигналом к переменам?
Постепенно работа стала сводиться к рутинным продажам, а не к решению технически сложных задач, которые требуют глубокого анализа и включённости. Я начал чувствовать, что теряю интерес и, откровенно говоря, начинаю деградировать.

— А к чему был интерес?
Мне всегда было интересно управление. Я хотел понять, как работает настоящая система менеджмента, — не в формате «все свои, разберёмся на месте», а в рамках структурированной корпоративной культуры.

— В чём заключалась специфика управленческой культуры в компании Вашего отца?
Она была построена на принципе: «мы — одна семья». Формальной иерархии почти не было. Компания была небольшой — максимум 10 человек. Все решения принимались в процессе обсуждений, формальных процессов не существовало. Это работало, но мне стало интересно увидеть, как устроено управление в крупных компаниях: когда ты не предлагаешь решения, а получаешь их «сверху» и должен реализовать.

— Как созрело решение уйти?
В какой-то момент я стал открыт к новым предложениям, захотел проверить себя в другой среде, в другой культуре. Это было своего рода вызовом. После 15 лет работы в одном месте у тебя нет внешней оценки. Ты предполагаешь, что всё знаешь, но как это проявится в новом коллективе — неизвестно. И это, конечно, вызывает дискомфорт. Но если тебе по-настоящему интересно — надо пробовать.

— Как Вы оцениваете этот поступоксегодня?
— Я и ушёл из «родного гнезда».

Видеосистемы Live Casino: технический опыт, автоматизация и глобальный стриминг из Латвии

— Куда?
— Одни из наших клиентов предложили мне вакансию старшего видеоинженера. Я согласился. Это был мой второй серьёзный этап в профессиональной жизни, который дал мне много нового опыта.

— Чем занималась эта компания?
Не классическим видеопродакшеном, а специализированным стримингом. Это был сектор, связанный с так называемыми Live Casino — типом компаний, предлагающих потоковую трансляцию игр и казино-сценариев в реальном времени. Почему-то именно Рига стала для них технологическим центром.

— Насколько был развит этот рынок в Латвии?
Практически все крупные игроки этого рынка имели свои студии и инфраструктуру в Латвии. Я, ещё работая видеоинтегратором, сотрудничал с ними — консультировал по выбору оборудования, участвовал в проектировании студий. В итоге я присоединился к одной из таких компаний уже как старший видеоинженер.

— За что Вы отвечали?
Основным техническим фокусом там был стриминг — передача видеосигнала с игровых столов в реальном времени по всему миру. Это было моё логичное профессиональное продолжение: работа стала намного более насыщенной с инженерной точки зрения.

— Какие возможности открылись перед Вами?
Я получил доступ к международным проектам, увидел, как функционируют распределённые системы, связанные с офисами и дата-центрами в Азии, на Гибралтаре, в Южной Европе и других регионах.

— Как устроена техническая инфраструктура Live Casino?
Каждый игровой стол — это по сути мини-студия: собственное освещение, несколько камер, микрофоны, хромакей. И таких столов в одной локации может быть десятки. В зависимости от проекта, количество камер могло доходить до 12 на один стол.

— 12 камер на один стол?!
— Да, причём в некоторых случаях добавлялись дополнительные камеры, например, Phantom для слоу-моушн съёмки. Это был полноценный продакшен: со светом, звуком, графикой, автоматическим управлением и зелёными фонами. Всё зависело от требований конечного клиента, потому что компания продавала решение для казино, а не была казино сама.

Продакшн Live Casino, автоматизации на Blackmagic, Atem и международных стриминговых проектах

— Чем отличалась архитектура видеосистем, с которыми вы работали, от классических телевизионных решений?
Архитектура системы была линейной с точки зрения входа-выхода видеосигнала. Но по масштабам — ни один традиционный телеканал не сравнится. Я видел множество студий, но 12 камер на одну зону — это уровень финала Лиги чемпионов.

— Как организована автоматизация видеопроизводства в таких проектах?
Ключевым элементом была автоматизация. Камеры переключались в зависимости от этапа игры. Это происходило автоматически: управляющий контроллер отправлял API-команды на Blackmagic, Atem. В других проектах мы строили автоматизацию на NewTek TriCaster. Я лично внедрял систему с семью 4ME-свитчерами, каждый обслуживал четыре студии с хромакеем, полностью без операторов — всё управлялось программно.

— Что Вам дала эта работа с технической точки зрения?
Этот проект стал для меня серьёзным техническим скачком. Я перешёл от продажи видеорешений к их реальной эксплуатации, обслуживанию и развитию. Кроме того, каждое видеовыходное соединение (будь то от стола или свитчера) надо было транскодировать, оптимизировать для интернета, и далее распределять по CDN или напрямую — на разные устройства и рынки.

— Какие дополнительные навыки и области освоили в этой компании?
Адаптация для мобильных платформ, работа с сетями доставки, настройка серверов в облачной инфраструктуре. Мы работали с AWS, IBM Cloud, а также с локальными дата-центрами. Я отвечал за настройку серверов и стриминговых цепочек для трансляции контента на Мальту, в Филиппины, Италию, Испанию и даже в Кувейт — в зависимости от географии клиента.

— Какой эффект оказал этот этап на Вашу карьеру в целом?
В итоге мои знания по видеоинтеграции дополнились глубоким пониманием сетей, серверов, стриминговых протоколов и облачных решений. Это был настоящий технологический апгрейд.

— Что стало следующим шагом?
Позже я получил новое предложение: один из клиентов запускал региональную стриминговую платформу в Прибалтике и пригласил меня в команду. Это предложение было финансово привлекательным, — и на тот момент мне действительно нужно было укрепить свои позиции, решить жилищные вопросы. Поэтому я принял предложение и перешёл туда.

— Сколько вы проработали в той компании?
Два года. Очень интенсивных.

— Можно сказать, что это был ваш личный «MBA»?
Именно. Если раньше я продавал видеосвитчеры, то здесь отвечал за причины сбоев на ресурсных картах, падения видеовыходов и нестабильность транскодеров. Работа шла 24/7, особенно в игровом сегменте. Проблемы возникали регулярно, в том числе по ночам — примерно два раза в неделю нужно было устранять серьёзные сбои. Можно сказать, что эти два года равны четырём в обычной корпоративной жизни.

От LatNet до Go3: опыт создания CDN и управления видеостримингом в Балтийском регионе

— На какую должность вы перешли в новой компании?
— Формально это был шаг назад: я присоединился к так называемому центру компетенции в составе компании LatNet. Это была когда-то одна из первых и уважаемых интернет-компаний в Латвии. Со временем собственники сменились, и компания стала частью телекоммуникационного холдинга, связанного с мобильной связью и инфраструктурой.

Андрей Ободников о переходе в центр компетенции LatNet, разработкой собственной CDN, участием в запуске Go3 и управлением видеотехнологиями в TV3 Group

— Какова была роль этого центра компетенции?
Центр компетенции отвечал за поддержку корпоративных клиентов по всей стране. В нём работали действительно сильные IT-инженеры, но в области видео не было специалистов. Была попытка запустить стриминговую платформу, но из-за нехватки экспертизы проект начал сталкиваться с техническими сбоями. В этот момент им понадобился человек с опытом в видеостриминге — и меня пригласили как консультанта и инженера.

— Какую задачу перед Вами поставили?
Изначально — техническая поддержка и консультации по видеостримингу. Но мой опыт позволил пойти дальше. Я разработал и реализовал собственную систему CDN внутри компании. Это была полноценная внутренняя услуга: мы принимали видеопоток, транскодировали его, обрабатывали в форматах HLS или DASH, и затем распространяли через наш собственный CDN, архитектуру которого я выстроил с нуля.

— Участвовали ли в более крупных стриминговых проектах?
Да, параллельно я стал техническим консультантом по запуску платформы Go3 в странах Балтии. Процесс шел не без проблем: возникали ситуации, в которых необходимо было глубоко разбираться в технических ошибках и объяснять их как клиентам, так и поставщикам платформенных решений. Это требовало точного анализа и грамотного взаимодействия с обеими сторонами.

— Как развивалась карьера после LatNet?
С 2019 года внутри холдинга начались структурные изменения. Сначала я работал в одной из дочерних компаний, занимался архитектурой решений и технической поддержкой для IT-клиентов в телеком-секторе. Позже произошло поглощение, и меня перевели уже по моей основной специализации — видео — в TV3 Group, куда входит и Go3. Там я стал тимлидом, отвечающим за видеосистемы, бизнес-запросы, планирование и оптимизацию решений.

— Чем занимаетесь сейчас?
Сейчас я продолжаю работать в Go3, уже в роли руководителя отдела. Под моё управление собрали всех инженеров по видеонаправлению, работающих в рамках TV3 Group. Мы обслуживаем инфраструктуру, отличающуюся по подходу от той, с которой я сталкивался в секторе Live Casino.

— Какой масштаб у текущей платформы?
Мы обслуживаем более 600 тысяч клиентов в трёх странах. Это создаёт новые вызовы, совершенно иного характера, но не менее интересные. Поэтому пока менять ничего не планирую — меня всё устраивает.

Ключевые профессиональные достижения

— Вам 42 года — возраст, когда уже есть опыт, знания и по-прежнему много энергии и мотивации. Если сделать промежуточный финиш: что считаете своим главным профессиональным достижением на сегодня?
За эти годы у меня было много интересных задач и реализованных решений, но одно из самых значимых достижений — это внедрение системы доставки видеосигнала из Таллина в Ригу по мультикаст-трафику. Это был уникальный проект, и в тот момент подобных реализаций в Балтийском регионе не существовало.

— Почему именно этот проект стал для вас ключевым?
Потому что на момент начала проекта мультикаст-доставка видео между странами — особенно между Эстонией и Латвией — была в новинку для всех участников рынка. Мы говорим о периоде до массового распространения адаптивных стриминговых решений. Это была эпоха MPEG-TS, и знание мультикастов было очень узкой специализацией. Компетентных специалистов было буквально единицы.

— Как была организована первая часть проекта?
Мы начали с демоэтапа. Оборудование установили в тестовой конфигурации, и всё работало отлично. На стороне Таллина — энкодер Scopus, на стороне Риги — декодеры IRD. Мы провели полную прогонку потока, результаты были положительные. После этого мы начали инсталляцию уже в продакшн-среду.

— Когда всё пошло не по плану, какие шаги предпринимались?
В продакшн-среде поток перестал проходить. Я занимался этим проектом примерно два месяца. Производитель присылал различные версии прошивок и ПО для Scopus и IRD, мы меняли конфигурации, но ничего не помогало. Сетевые инженеры тоже утверждали, что на их стороне всё идеально. Настройки проверялись десятки раз. Но система не работала.

— Как это отразилось на Вас лично?
Это был один из самых стрессовых периодов. Я находился под большим давлением: оборудование на руках, демонстрация была успешной, а в продакшене всё не работает. Проект был важен, и поскольку это был семейный бизнес, я ощущал ответственность не только техническую, но и финансовую, и репутационную.

— Как удалось найти решение?
В какой-то момент я просто поехал в Таллин, связался напрямую с сетевиками и предложил метод тупой силы: последовательно тестировать каждую сетевую конфигурацию вручную. Мы начали с базовых вещей — 10 Мбит/с half duplex, 10 Мбит/с full duplex, 100 Мбит/с half/full, изменение MTU и прочее. Шли шаг за шагом, без логики — просто проверяли всё подряд.

— В чём оказалась причина сбоя?
На последнем этапе сетевики заметили, что у них не выставлена одна галочка в конфигурации оборудования. Они уверяли два месяца, что всё проверено, но эта единственная настройка была пропущена. Как только её активировали — поток пошёл мгновенно.

— Как оцениваете этот опыт сейчас, с высоты прошедших лет?
Это была настоящая победа молодого инженера. Проект важный, всё на тебе, и в какой-то момент ты понимаешь, что никто — ни производитель, ни коллеги, ни руководство — не может тебе помочь. Только ты сам. И только полное упорство, методичность и отказ сдаваться позволили довести дело до конца.

— И это ли не проявление перфекционизма?
— Возможно, да. Но это не тот перфекционизм, который мешает работать, а тот, который заставляет идти до конца, пока не будет найдено реальное, работающее решение. Именно такая настойчивость потом определила мой подход ко всем техническим задачам в карьере.

Семейная гармония и карьера старшего сына в IT

— Как складывается жизнь вне работы?
Очень хорошо. Я считаю себя счастливым семьянином. Возможно, даже те качества, которые я проявляю в работе — настойчивость, стремление доводить всё до конца — перенеслись и в семейную жизнь. Если возникают сложности, я не сдаюсь. Мы с женой вместе уже 20 лет, у нас двое детей, и мы по-настоящему счастливы в браке. Женился я рано — в 21 год, ещё будучи студентом института.

— Удалось сохранить баланс между семьёй и работой?
Всегда. Работа для меня никогда не стояла выше семьи. И сейчас у нас отличные отношения. Недавно разговаривали с коллегами на тему личной жизни — и я с удивлением осознал, что у меня всё действительно гармонично, в то время как у многих всё гораздо сложнее.

— Расскажите немного о детях.
— У нас два сына. Старшему 20 лет, младшему — 16. Всё у них хорошо, растут, развиваются, с интересами и целями.

— Где учится старший сын?
— Он заканчивает техникум. Планируем отправить его продолжать образование за границей. Хочет учиться по направлению computer science — программирование, ИТ. В этом он гораздо сильнее меня.

— В каком смысле сильнее?
— Если я в какой-то момент понял, что программирование — это не моё, слишком однообразно, слишком много времени у компьютера, — то ему это, наоборот, очень нравится. Он прошёл те же самые курсы Fortec, что и я в своё время. Читает профильную литературу, делает собственные проекты. И я этому рад — он пошёл дальше меня.

— Куда планируете отправить его учиться?
— В Нидерланды.

— Почему не в США?
Объективно — слишком дорого и слишком далеко. Да, звучит красиво — «поехал учиться в Америку», но хочется же и встречаться, навещать друг друга. А лететь 18 часов в одну сторону — это уже почти как переезд, а не просто обучение. Европа ближе и логичнее для регулярного общения.